November 14th, 2010

Последний пост перед отъездом

 



Посоветовавшись с френдами, установили дома вот такую штуку, называется "Гейзер Престиж", стоит 5600 рублов, доставка и установка бесплатно. Есть обратный осмос и отклики на "Яндекс Маркете" самые положительные, фильтры надо менять через год, но при нашем пуристском отношении к воде будем менять, наверное, через полгода. Заказывали на инет сайте "ОсМос". При элементарном подсчёте понятно, что должно окупиться через 3.5-4 месяца. Надеюсь среди новшеств дитяти нефтяных полей нового мэра будут палатки с надписью "артезинская вода", которые стоят уже во всех городах России, но в Москву, видно, не могли пробиться.

"Франция-память"

Эту книгу я заказал в интернет-магазине русскоязычных книг "Дон Кихот" в Израиле. Изданная в 1999 году в СПб она раскуплена и её нигде нельзя достать в России. Вместе с пересылкой получилось недорого - 400 руб, во всяком случае недорого для того, что я от неё ожидал.  
Пьер Нора - французский историк (родился в 1931 году), который  в середине 1980-ых возглавил команду французских историков, скрупулезно переписавших историю, развитие и "созревание" всех национальных символов, которые сделали Францию Францией.
Я думал, что все остальные статьи книги будут для меня таким же откровением, как статья Нора, которая открывает сборник, её можно прочитать совершенно бесплатно тут:
http://ec-dejavu.ru/m-2/Memory-Nora.html     читайте с 28 стр.

Вот наиболее замечательные пассажи:

Прежде всего, эта трансформированная память, в отличие от первой, является архивной. Она вся основывается на том, что есть самого отчетливого в следе, самого материального — в останках, самого конкретного — в записанном на пленку, самого зримого — в образе. Движение, начавшееся с появлением письменности, находит свое завершение в высокой точности фиксации и в магнитной записи. Чем меньше память переживаема внутренне, тем более она 
нуждается во внешней поддержке и в ощутимых точках опоры, в которых и только благодаря которым она существует. Отсюда типичная для наших дней одержимость архивами, влияющая одновременно как на полную консервацию настоящего, так и на полное сохранение всего прошлого. Чувство быстрого и окончательного исчезновения памяти смешивается с беспокойством о точном значении настоящего и неуверенностью в будущем, чтобы придать зримое достоинство запоминающегося самым незначительным останкам, самым путаным свидетельствам.


Последние несколько строк - самый гениальный, на мой взгляд, ответ на вопрос, для чего нужна генеалогия и "зачем люди это делают"То, что это идет из области современной социальной психологии для меня ясно, как день деньской.


Разве не достаточно мы упрекали наших предшественников за уничтожение или утрату свидетельств, необходимых для познания, чтобы избежать такого же упрека от наших потомков? Воспоминание полностью превратилось в свою собственную тщательную реконструкцию. Записанная на пленку память предоставила архиву заботу помнить ее и умножать знаки там, где она сбросила, как змея, свою мертвую кожу. В прошлом коллекционеры, эрудиты, бенедиктинцы посвящали себя собиранию документов, превращаясь в маргиналов как для общества, которое обходилось без них, так и для истории, которая без них писалась. Затем история-память поместила эту сокровищницу в центр своей эрудитской работы, распространяя ее результаты по тысячам социальных каналов. Сегодня, когда историки подавлены культом документов, все общество проповедует религию сохранения и производства архивов. То, что мы называем памятью, — это на самом деле гигантская работа головокружительного упорядочивания материальных следов того, что мы не можем запомнить, и бесконечный список того, что нам, возможно, понадобится вспомнить. «Память бумаги», о которой говорил Лейбниц, стала автономным институтом музеев, библиотек, складов, центров документации, банков данных. По мнению специалистов, продолжение количественной революции через несколько десятилетий приведет к
29

умножению числа только общественных архивов в тысячу раз. Ни одна эпоха не стремилась в такой же степени, как наша, к производству архивов. Дело не только в количестве бумаг, которое спонтанно производит общество нового времени, не только в существовании технических способов реконструкции и сохранения, которыми оно располагает, но и в суеверном уважении, которое оно испытывает к следам прошлого. По мере исчезновения традиционной памяти мы ощущаем потребность хранить с религиозной ревностью останки, свидетельства, документы, образы, речи, видимые знаки того, что было, как если бы это все более и более всеобъемлющее досье могло стать доказательством неизвестно чего на неизвестно каком суде истории. Сакральное инвестирует себя в след, который является его отрицанием. Невозможно предсказать, что надо будет вспомнить. Отсюда — запрет разрушать, превращение всего в архивы, недифференцированное расширение мемориального поля, гипертрофированное раздувание функции памяти, связанное именно с чувством ее утраты, и соответственной усиление всех институтов памяти. Странную метаморфозу претерпели профессионалы, которых раньше обычно упрекали в мании сохранения, в том, что они являются прирожденными производителями архивов.
Сегодня частные предприятия и государственные учреждения нанимают архивистов, требуя от них сохранения всего, тогда как профессионалы уже поняли, что главное в их ремесле состоит в искусстве подконтрольного разрушения.

Надо сказать, что это было написано в середине 80-ых во Франции. При этом до нас устная история как источник только доходит, слышали в метро рекламу сайта 1941-1945.su где предлагается записать рассказ ветерана? Это самое что ни на есть  проект из области устной истории. На западе устной историей уже успели очароваться и разочароваться - понимая, что она может быть только дополнением к прочим историческим источникам, не только потому что спустя время память причудливо преломляется, но ещё и потому, что имеет значение - КОМУ И В КАКОЙ СИТУАЦИИ  рассказывает человек свою историю.
Следующий интересный момент в этой истории -это стремление всем заиметь свою историю. Не только людям, но и фирмам, и  даже домам. Нам это еще предстоит. Когда я посылал в компанию ""Земер" год назад продавать владельцам строящих коттеджных поселков историю того места, на котором коттеджный поселок строится, я встретил непонимание, впрочем, вежливое. А кому это вообще может быть надо? Но то, что будет надо - я уверен, что укрепляет меня уверенностью, что при моей жизни я без работы точно не останусь.
И, наконец последний пассаж. Он просто гениален. Действительно, из моря информации необходимо удалять всё лишние, для того, чтобы информация складывала историю. Кстати, это именно то, что мы делали, создавая киношкольный архив - уничтожали бесконечное море шлака, накопившееся годами, и в конце этой истории нам удалось сделать архив (единвстевенное, что было непродуманно - уничтожение оригиналов визитных карточек), да кто это оценил?

В остальном книга оказалась скучна. Во первых, она наполовину написана не Нора, а другими авторами, которые больше были заинтересованы развитием французских национальных символов - Жанны дАрк, солдата Шовена и т.д. 

Польша, день 1

 Вчера началось моё путешествие в Польшу. Точнее, это командировка. По условиям получения визы я должен был показать в консульстве билет туда и обратно, учитывая, что дешевых самолетов в Варшаву почему -то нет (выгоднее лететь в Берлин, чем в Варшаву), я купил билет на поезд "Полонез" (3600 руб) в одну сторону, соответственно, туда и обратно. После благополучного получения визы я хотел билет сдать, потому что испокон век ов ездил в Польшу с пересадкой в Бресте ( в 5 утра), на электричку до Тересполя ( в 8 утра), а там любым поездом до Варшавы,что обходиться на 2000 руб дешевле. Но после получения визы я сдал именно брестский билет. Почему?
Потому что это командировка, оплаченная моими клиентами, и в моем мозгу была устойчивая мысль, что к тем, кто едет на электричке придераются больше, чем к тем, кто едет на солидном поезде. К тому же у меня не было с собой брони на гостиницу на вторую неделю пребывания.
Знаменитый "Полонез" выглядел вот так,весьма патриотично.

В инете я читал, что купе здесь какие-то басурманские, а именно - трехместные, мне почему представлялось что-то типа двух седения друг напротив друга, а сверху такие полати, как на русской печке. Но все оказалось гораздо неожиданней, а именно вот так


Я сначала испугался и подумал, что это сидячие места? А что, в Польше большинство поездов таких - нарочно не придумаешь, три места напротив трех мест, только сидячие в маленьком стеклянном отсеке. И такой поезд идет всю ночь через далеко на маленькую страну (Польшу). Постепенно начинаешь всех ненавидеть, так что если Вы собираетесь в Польшу не экономьте на поездах "Интерсити"!
Ладно, я отвлекся, постепенно (но далеко не сразу я допетрил, что каким-то образом спинка кресел превращается в среднюю полку и тогда все становится на свои места. Но должен признаться, что наша родная СССРовская система купе намного удобнее. Например, тем, что когда проводник специальным ключем ловким движением руки превращает сиденья в кровать (выглядит это вот так:

то на нижнем месте совершенно невозможно сидеть. Спина "проваливается". Но к счастью, просто к огромному счастью!! я ехал в купе один.
Ещё когда я садился в поезд, я слышал, что кто-то очень громко говорил, практически, орал, по английски без акцента. Я еще подумал, что ж это за мудак-то такой? Потом я увидел его, его звали Дэвид, но я почему то тут же прозвал его про себя "Чанк". Чанк был китайцем, родившемся в Малайзии с австралийским паспортом. Ему был лет двадцать-с-чем-то и он ходил в потрепанном костюме, но босиком. Он ехал в Варшаву, потому что там была работа программиста. Он считал, что говорит по русски, но по-русски я говорил как я на иврите, т.е. так...пару фраз, спеть песенку и алфавит.
Как только он сказал мне все это, я понял, что Чанка можно поздравить в тем, что он 100001 иностранец, который сделал главную ошибку поезда "Москва-Варшава", а именно забыл про наличие Беларуси. Т.е. русская транзитная виза у него была, а белорусской не было. Таких снимают в Бресте и расстреливают у вокзальной стены заставляют купить визу. Чанк что-то лепетал про то, что фирма, в которой он делал русскую визу очень профессиональная, но оказалось, что он каким -то образом внес им в мозг, что он едет через Украину (где виза не нужна). Мы пошли с грустным Чанком в вагон ресторан, который представлял собой даже не вагон, а отрезок в вагоне, куда посталена была кухня и два столика. Как все вагоны рестораны, он был дорог не вкусен и привлекал алкоголиков. Чанк взял картошку фри с сосисками. Глядя как он собирает хлебом остатки еды с тарелки, я засек мысль, что никогда не воспринимал китайцев, даже гонконгских, даже с 10 австралийскими паспортами как особо интересных иностранцев. Как правило все они выходцы из очень бедных семей и как правило думают только о работе. В отличие, кстати, от японцев, среди которых попадаются совершенно сумасшедшие экземпляры.
У свого купе Чанк, не слова ни говоря открыл дверь и удалился. Такие плохие манеры удивили дадже меня. 
Утром наступил Брест. Чанка, конечно, высадили. Вслед за белорусами меняли  колеса, и это было не особо долго, а затем пришли поляки. Польская пограница задавала именн те вопросы, какие я от нее и ожидал: спросила про бронь, про бабки и есть ли обратный билет - и поставила печать.

Я был рад встрече с Варшавой. Вообще я недавно только "распробывал" Варшаву. Раньше я говорил, что Варшава, в общем, полное фуфло и интересен только Краков. Но постепенно я стал ценить Варшаву. Наверное, это свойство возраста, когда начинаешь ценить старых знакомых - когда проиезжаешь в страну, с которой тебя многое связывает, язык которой ты понимаешь, и, главное, где ты случайно открываешь, что в очень разных местах ты уже что-то делал. Здесь ты гулял с одинм итальянцем в 1999, здесь вместе с киношколой ставил "ящик для писем Янушу Корчаку" в 2005 - а здесь без денег шел с женой из аэропорта в 2009. Я был рад встрече с Варшавой.